0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

История и предназначение

Смысл и назначение истории

История — понятие многозначное. Следует различать историю как науку и культурную практику: у них разные смыслы и предназначение.

«Первоначально . словом «историк» обозначался человек, собирающий, анализирующий, оценивающий и пересказывающий некие сведения (некую информацию). Глагольная форма «исторео» означала либо видеть, либо собирать свидетельства или сведения, либо рассказывать об увиденном (свидетельствовать), либо пересказывать полученные свидетельства и сведения. Таким образом, это слово имело два основных значения: во-первых, «спрашивать», «допытываться», «искать» и т.д., указывая на «дознавание», т.е. на выспрашивание или осведомление на основании того, что другой человек сам видел или испытал, во-вторых, рассказывать, как очевидец, об увиденном» [1] .

История прежде всего удовлетворяет потребность человека в познании мира.

Познавая мир и свое место в мире, человек обращается к историческим ретроспекциям, чтобы понять смысл всего сущего. Он живет в обществе, и ему важно понимать причины поступков, мотивы поведения других людей. Жизнь каждого человека — это маленькая история, и поступки каждого из нас также объясняются исторически, выводятся из опыта нашей жизни, из нашего прошлого. Кроме того, людям нужны идеалы, ориентиры. Эго герои, знаменитости и т.д. О них также рассказывает история.

История — это наука о людях. Она описывает и анализирует их поведение, их поступки в исторической ретроспекции. История удовлетворяет интерес людей друг к другу в прошлом и настоящем. В этом смысле очень точно высказался М. Блок: «Настоящий же историк похож на сказочного людоеда. Где пахнет человечиной, там, он знает, его ждет добыча» [2] .

«Историческая наука — своего рода психоанализ, который задним числом позволяет установить неверные шаги, травмы, ошибки прошлых поколений и тем самым дать более благоприятный прогноз на будущее» [3] .

Смысл и назначение истории как науки в том, чтобы предоставлять людям научно достоверную информацию о людях, их деяниях, мотивации поведения, причинно-следственных связях между их поступками в исторической ретроспективе и об обществе в целом от прошлого до настоящего.

Из того, как люди обращаются с этой информацией, следуют другие смыслы и функции истории. Ее могут использовать для конструирования самоидентичности, национальной, социальной и политической идентичности или идентификации других. Историю могут привлекать в пропагандистской и идеологической борьбе или использовать для просветительской деятельности.

Данные смыслы и функции истории относятся уже к истории не как к науке, а как к культурной практике (понимая культуру в широком значении в качестве любого продукта интеллектуальной и духовной деятельности людей). Это условие очень важно учитывать, потому что основные обвинения истории в ненаучности, субъективности, конъюнктурности, тенденциозности, «прислуживанию политикам» и т.д. относятся как раз к сфере истории как культурной практики.

История как наука испытывает объективные трудности познания прошлого (впрочем, как и любая наука, ни одна отрасль не может похвастаться исчерпывающим знанием: и физики, и астрономы, и другие также все время в процессе познания нового и неизведанного). История всего лишь реконструирует и поставляет информацию. А как потом этой информацией распоряжаются политики и писатели, журналисты и идеологи, что они преподносят как истинное и как ложное — это уже вина не историков.

Смысл и назначение истории менялись с течением времени. История обретает научный статус в конце XIX в. — первой половине XX в., в эпоху романтизма. Ее предназначение видели высоким, от нее ждали сияющих истин. Античный афоризм «история — учительница жизни» воспринимался всерьез. Историю считали источником моральных примеров для политиков, властей предержащих. XIX в. — век создания крупных исторических нарративов, многотомных трудов, широкими мазками живописующих историю великих мировых держав.

В эти годы никто не сомневался в принципиальной способности исторической науки постигать истину, добиваться точного, достоверного научного знания. Была уверенность в скором и неизбежном открытии законов истории, с помощью которых можно будет прогнозировать будущее. Одной из таких теорий стал исторический материализм, легший в основу коммунистической идеологии, именем которой делались революции, свергались монархии, а также строилось «светлое будущее» на 1/6 части земной суши. Этот факт показывает, что от истории ждали не только объяснения прошлого, но и способности предсказать будущее развитие человечества, причем это будущее виделось непременно светлым, прогрессивным.

«История человечества — это летопись прогресса, летопись накопления знания и роста мудрости, постоянное движение от низшего уровня разума и процветания к высшему. Каждое поколение передает следующему унаследованные им сокровища, измененные к лучшему

его собственным опытом, обогащенные плодами всех одержанных им побед. Рост благосостояния человека, избавленный от прихоти своевластных принцев, подлежит теперь благому управлению великих законов Провидения» (Роберт Макензи, 1880 г.) [4] .

«Изюминка истории в Европе (по крайней мере, в постримской Европе) состояла всегда в том, что она была знанием не просто описательным, но сотерическим. История показывала обществу дорогу к спасению. Не надо доказывать, что без обещания грядущего спасения вся священная история превращается в довольно унылое перечисление патриархов, царей и пророков. Но ведь без идеи выполнения в будущем, по возможности скором, некоей предуготованной и наверняка спасительной, причем, наверное, даже и для всего человечества миссии своего народа, и классическая «национальная» история в духе XIX в. также, утрачивая смысл, рассыпается на «фактологические» осколки. Без образа так или иначе понятого справедливого общества, избавляющего от нравственного несовершенства и всяких несправедливостей сегодняшнего дня и ждущего уже за следующим поворотом, утрачивают смысл отчасти и гегелевское самопознание духа, и уж наверняка марксовы социально-экономические формации» [5] .

Стоит заметить, что история в XVIII—XIX вв. развивалась прежде всего как национальная историография, национальный исторический нарратив (под национальным нарративом следует понимать также историографию мировых империй). Это порождало различия в трактовке событий прошлого через призму национальных и имперских интересов, но в XIX в. такие различия еще не воспринимаются как критические и дискредитирующие историю как науку.

Первая половина XX в. с его двумя мировыми войнами, революциями, тоталитарными режимами и развитием общества массового потребления, конвейерного производства изменили взгляд на сущность и назначение истории. Результаты этих изменений были как положительные, так и отрицательные для истории как науки.

К положительным стоит отнести резкое усиление внимания к исследованию человека, индивида, социума. Именно во второй четверти XX в. во Франции возникает Школа «Анналов» — новая историческая наука, совершившая почти копернианский переворот во взглядах на сущность истории и работу историка (см. параграф 6.2). Смысл истории стали видеть в раскрытии роли и судьбы человека во всех ее вариантах и проявлениях.

К отрицательным результатам стоит отнести ущерб репутации истории как науки, нанесенный тоталитарными режимами. Человечество усомнилось в самой способности истории постигать прошлое. Это было вызвано демонстрацией откровенной ангажированности истории политиками и идеологами разных мастей. Сформулированные учеными законы не работали, что пробудило сомнения в самом историческом методе. Во второй половине XX в. этот критицизм будет нарастать, и серьезный удар по истории как науке в 1970—80-е гг. нанесут постмодернистский вызов и лингвистический поворот в истории (см. параграф 6.5), а также исторический крах коммунизма, показавший ошибочность прогнозов исторического материализма.

Постмодернистский вызов отрицал саму возможность познания истории, а раз история непознаваема, то она как бы не существует: она — не более чем словесный конструкт, выдумка. Ни установление исторической истины как объективной реальности, ни реконструкция прошлого с точки зрения постмодернистов невозможны. Мы можем только рассуждать о рефлексии, отражении прошлого в нашем сознании, но не об истории, «как она была на самом деле».

В конце XX в. происходит так называемый культурный поворот в историографии. Главным направлением исследований стали считать различные формы исторической рефлексии: самосознание, историческую память и «места памяти», историю «глазами современников и потомков», способы получения знания в исторической ретроспективе («новая интеллектуальная история»), историю как культурную практику и т.д. Позитивистское изучение фактической истории, попытки построения крупных историко-социологических теорий остались, по они перестали быть мейнстримом исторической науки, каким были в XIX в. Историки как бы отодвинули задачу изучать прошлое «как оно было» и сосредоточились на проблеме, как современники и потомки представляли себе это прошлое.

«Сопоставление ключевых аспектов картин мира, особенностей ценностных систем и содержания культурных идеалов разных исторических социумов и цивилизаций — одна из центральных проблем современной исторической науки. Новый поворот привел и к интенсивной разработке различных аспектов проблемы «мест памяти» и «исторической мифологии»» [6] .

В какой-то степени культурный поворот стал ответом на постмодернистский вызов: историки продолжали считать целью своей деятельности постижение истины, постижение смыслов исторического процесса. Только теперь их искали не столько в позитивистской реконструкции прошлого, сколько в его рефлексии в культуре, идеологии, менталитете и т.д. Субъективное восприятие людьми хода исторического процесса, отраженное в нарративных, художественных и других памятниках эпохи, в памяти человечества и т.д., стало считаться не менее значимым, чем то, «что было на самом деле». Если люди верят в миф, то миф может быть более важен для выбора исторического пути, чем реально случившиеся события.

Читать еще:  Сорт тыквы розовый банан

История и предназначение венецианских масок.

Автор: admin · 10 сентября, 2014

В изолированном, небольшом по территории городе слухи распространялись крайне быстро. Чтобы не подвергнуться всеобщему обсуждению, аристократы предпочитали прятать свои лица под вычурным украшением. Мотивы были разными, от не совсем законных до откровенно злонамеренных. Но главное преимущество заключалось в том, что в таком виде можно было без опасений прогуляться по борделям или игорным домам. Анонимность позволяла предаваться невинным забавам или порокам с одинаковой беспечностью, а наутро вновь выглядеть благочестивыми гражданами.

Неудивительно, что при таком раскладе не только знатные люди, но и простые горожане полюбили носить маски: для многих они стали ежедневным аксессуаром.

Скрывали лицо, в том числе, наемные убийцы, которым мода на анонимность пришлась как нельзя кстати.

А во времена эпидемии чумы доктора, идя к больному, надевали маску с длинным клювом, на кончик которой капали разные эфирные масла, надеясь таким образом защититься от чумы. К тому же образ дополнял длинный темный плащ и палка, которой они прикасались к больным. Руками никогда не трогали. В общем, выглядели такие доктора крайне ужасающе.

Кстати, именно эпидемия чумы и стала причиной появления, а потом и широкого распространения масок. Поначалу, маски, как я уже говорила, носили доктора, а потом эту идею переняла аристократия, так и началась долгая история венецианских масок.

В восемнадцатом веке венецианские маски обрели такую большую популярность у народа, что люди начали ими злоупотреблять, и ношение данного аксессуара пришлось строго регламентировать. Таким образом, маски снова можно было увидеть на лицах горожан только в определенные праздники. Эта традиция была бережно донесена до наших дней.

Неотъемлемой частью жизни города и сегодня остается Венецианский Карнавал – грандиозное ежегодное костюмированное шествие, история которого насчитывает уже 1000 лет.

Магазин масок в Венеции

Толпы туристов стремятся попасть сюда и вживую увидеть впечатляющее событие. Ведь жители Венеции знают толк в масках! К грядущему карнавалу их кропотливо изготавливают неделями, даже месяцами. Как и прежде, делают, раскрашивают и расшивают маски исключительно вручную, превращая аксессуар в уникальное произведение искусства.
А из чего же делают венецианские маски? Вы не поверите, но основой являются обыкновенные кусочки бумаги, которые мастер склеивается между собой, то есть, всем известное «папье маше».

Мастер закладывает в специальную форму листочки бумаги с клеем, разглаживает поверхность и оставляет засыхать. Потом он достает из формы получившуюся основу для маски, вырезает глаза, обрабатывает края.

основа для будущей маски

А дальше начинается процесс украшения. Маска может быть покрыта фольгой из чистого золота, на ней могут быть приклеены бриллианты, другие различные украшения.

Венецианская маска может стоить баснословных денег! И это за бумажную конструкцию! Только вдумайтесь!

Известные венецианские маски

Венецианские маски за свою длинную историю приобрели разные виды. Все они очень отличаются друг от друга, одинаковых масок Вы не встретите, в первую очередь потому, что все они делаются вручную, а идеально повторить декор сложно, да и зачем? Но, все-таки, можно выделить некие группы масок, каждая из которых индивидуальна.

Одним из самых распространенных аксессуаров данного типа является «Баута». Эта маска имеет зловещий вид за счет того что нижняя ее часть остроконечно вытянута вперед. Однако как раз благодаря этой особенности человеку в ней можно свободно есть и пить, а также разговаривать, не боясь быть узнанным – специфическая форма искажает звуки голоса.

Мастерская и магазин масок в Венеции

Баута была очень любима представителями всех сословий, ее охотно носили как на многочисленных карнавалах, так и в повседневной жизни. Известно, что такие венецианские маски часто выбирали принцы и короли для тайных прогулок по городу. Знаменитый Казанова также предпочитал надевать Бауту. С ней носили треугольную шляпу и длинный атласный плащ.

«Жоли» и «Шут» — женская и мужская вариации шутовской маски. Внешне они напоминают о средневековье, смешных колпаках и бубенчиках, хотя могут выглядеть даже более впечатляюще, чем другие разновидности масок. С таким своеобразным аксессуаром носили соответствующий яркий костюм, а иногда еще и «бабуле» – фальшивый шутовской скипетр.

«Дама» наглядно показывает, какими бывают маски на карнавале: сложными, снабженными множеством мелких деталей, сделанными из лучших материалов. Этот изящный аксессуар носили представительницы слабого пола. Маска дополнялась красивыми прическами и дорогими украшениями, и была одной из самых роскошных среди существовавших в то время. «Дама» обрела широкое распространение на праздничных шествиях, но для повседневных прогулок подходила мало.

«Моретта» первоначально появилась во Франции, а затем перекочевала в Италию, где быстро обрела популярность. Эту овальную черную маску было принято носить в повседневной жизни, хотя более сложные варианты вполне подошли бы и для карнавала. Также ее надевали при посещении монастыря. Маска, как правило, дополнялась вуалью. Особенность «Моретты» в том, что она закрывает лишь часть лица, не скрывая всей красоты своей обладательницы.

«Гатто». Происхождение данного аксессуара тесно связано с легендой о бедном мужчине из Китая. Тут стоит напомнить, что первоначально в Венеции практически не было кошек, в связи с чем город сильно страдал от нашествия мышей. Не было спасения даже дворцу местного дожа. У бедняка был только старый кот, его единственное имущество. Но именно он сыграл в этой истории ключевую роль: маленький хищник, несмотря на почтенный возраст, сумел избавить дворец от мышей, за что его хозяин был щедро вознагражден. С тех пор в Венецию начали завозить кошек, а сами животные стали очень почитаемы. Классическая маска «Гатто» закрывает половину лица, имеет ушки и нос, напоминающий кошачий.

Сегодня я рассказала Вам немного об истории венецианских масок и их значениях. Поделитесь в комментариях, если Вы знаете еще что-то интересное об этом необычном аксессуаре.

Вам также может быть интересно:

История и предназначение «Башен Молчания»

Даже сейчас можете увидеть вот такие башни, в которые складывали трупы, для того, чтобы их обгладывали птицы.

Религия древних иранцев называется зороастризм, впоследствии она получила название парсизм среди иранцев, переселившихся в Индию из-за угрозы религиозных преследований в самом Иране, где в то время начал распространяться ислам.

Предками древних иранцев были полукочевые скотоводческие племена ариев. В середине II тысячелетия до н.э. они, двигаясь с севера, заселили территорию Иранского нагорья. Арии поклонялись двум группам божеств: ахурам, олицетворявшим этические категории справедливости и порядка, и дэвам, тесно связанным с природой.

Зороастрийцы имеют необычный способ избавления от мертвых. Они их не хоронят и не кремируют. Вместо этого они оставляют тела умерших на вершинах высоких башен, известных как дахма или башни молчания, где они открыты к поеданию хищным птицам, таким как стервятники, коршуны и вороны. Практика похорон исходит из убеждения, что мертвецы являются «нечистыми», не только физически из-за разложения, а потому, что они отравлены демонами и злыми духами, которые устремляются в тело, как только душа его покидает. Таким образом, захоронение в земле и кремация рассматривается как загрязнение природы и огня, обе стихии которые Зороастрийцы должны защищать.

Это вероучение о защите чистоты природы привело некоторых ученых к тому, что они провозгласили Зороастризм как «первая экологическая религия мира».

В Зороастрийской практике такое захоронение мертвых, известное как дахменашини, впервые было описана в середине 5 века до н. э. Геродотом, но использовать для этих целей специальные башни стали намного позже в начале 9 века.

Башни молчания в Мумбаи, видны с ближайших высоток.

После того, как птицы-падальщики склевывали плоть с костей, побелевших от солнца и ветра, они собирались в яму-склеп в центре башни, куда добавляли известь, чтобы позволить костям постепенно разрушаться. Весь процесс занимал почти год.

Старинный обычай сохранился среди зороастрийцев в Иране, однако дахма были признаны опасными для окружающей среды и были запрещены в 1970-х годах. Такая традиция до сих пор практикуется в Индии людями парси, которые составляют большинство зороастрийского населения в мире. Стремительная урбанизация, однако, оказывает давление на Парси, и этот странный ритуал и право использовать башни молчания- очень спорный вопрос даже среди общины Парсов. Но самая большая угроза для дахменашини исходит не от органов здравоохранения или от общественного протеста, а из-за отсутствия грифов и стервятников.

Читать еще:  Особенности и общие характеристики т 150

Численность стервятников, которые играют важную роль в разложении трупов, неуклонно снижается в Индостане с 1990-х годов. В 2008 году их число упало приблизительно на 99 процентов, что привело в ученых замешательство, пока не было обнаружено, что препарат, назначаемый в настоящее время крупному рогатому скоту, смертелен для стервятников, когда они питаются их падалью. Препарат был запрещен правительством Индии, но численность стервятников еще не восстановилась.

В связи с отсутствием грифов, на некоторых башнях молчания в Индии установили мощные солнечные концентраторы для быстрейшего обезвоживания трупов. Но солнечные концентраторы имеют побочный эффект, они отпугивают других птиц-падальщиков, таких как вороны, из-за ужасной жары, создаваемой концентраторами в течение дня.Они также не работают в пасмурные дни. Так что работа, которая занимала всего несколько часов для стаи стервятников, сейчас занимает несколько недель, и эти медленно разлагающиеся тела делают невыносимым воздух в округе.Некоторые башни молчания, которые изначально были расположены на окраинах городов, оказались теперь в центре населенных пунктов и их пришлось закрыть из-за запаха.

Само название «Башня молчания» было придумано в 1832 году Робертом Мёрфи, переводчиком при британском колониальном правительстве в Индии.

Зооастрийцы считали стрижку волос, обрезание ногтей и захоронение мёртвых тел делом нечистым.

В частности они верили, что в тела умерших могут вселиться демоны, которые впоследствии будут осквернять и заражать всё и всех, кто вступит с ними в контакт. В Вендидаде (свод законов, направленных на отвращение злых сил и демонов) есть особые правила по избавлению от трупов без ущерба для окружающих.

Непременным заветом зороастрийцев является то, что ни в коем случае нельзя осквернять мёртвыми телами четыре элемента – землю, огонь, воздух и воду. Поэтому стервятники стали для них оптимальным способом устранять трупы.

Башня молчания в Индии.

Дахма представляет собой округлую башню без крыши, центр которой образовывает бассейн. Каменная лестница ведёт к платформе, тянущейся вдоль всей внутренней поверхности стены. Три канала («пави») разделяют платформу на ряд лож. На первом ложе размещались тела мужчин, на втором – женщин, на третьем – детей. После того как стервятники обгладывали трупы, оставшиеся кости складывались в оссуарии (здание для хранения скелетированных останков). Там кости постепенно разрушались, а их остатки дождевая вода уносила в море.

В ритуале могли принимать участие только специальные лица – «насасалары» (или могильщики), которые помещали тела на платформы.

Первое упоминание о подобных захоронениях относится к временам Геродота, а сама церемония держалась в строжайшем секрете.

Позднее Магу (или жрецы, священнослужители) стали практиковать публичные обряды захоронения, пока в итоге тела не стали бальзамировать с помощью воска и хоронить в траншеях.

Археологами были найдены оссуарии, относящиеся к 5-4 веку до н.э., также как и погребальные насыпи, где находились забальзамированные воском тела. Согласно одной из легенд могила Заратустры, основателя зороастризма, находится в Балхе (современный Афганистан). Предположительно подобные первые ритуалы и захоронения возникли ещё в эпоху Сасанидов (3-7 век н.э.), а первые письменные свидетельства о «башнях смерти» были сделаны в 16 веке.

Существует одна легенда, согласно которой уже в наше время возле дахмы неожиданно появилось множество мёртвых тел, которые не смогли опознать местные жители из соседних поселений.

Ни один покойник не подходил под описание без вести пропавших людей в Индии.

Башня молчания в Язде, Иран.

Трупы не были обглоданы животными, на них не было ни личинок, ни мух. Поразительным в этой ужасающей находке было то, что яма, расположенная посреди дахмы, на несколько метров была заполнена кровью, причём этой крови там было больше, чем могли вместить в себя тела, лежавшие снаружи. Зловоние в этом скверном месте было столь невыносимым, что уже на подступах к дахме многих начинало тошнить.

Неожиданно расследование было прервано, когда один местный житель случайно пнул в яму маленькую кость. Тогда со дна ямы начал извергаться мощный взрыв газа, исходящий из разлагающейся крови, и разноситься по всей округе.

Все, кто оказался в эпицентре взрыва, немедленно были доставлены в больницу и помещены в карантин, чтобы исключить возможность распространения заражения.

У пациентов начались лихорадка и бред. Они неистово кричали, что « были запятнаны кровью Ахриман» (олицетворение зла в зороастризме), несмотря на то, что никакого отношения к этой религии не имели и даже не знали ничего о дахмах. Состояние бреда перетекло в безумие, и многие заболевшие начали нападать на медперсонал больницы, пока их не усмирили. В конце концов, сильная лихорадка погубила нескольких свидетелей злополучного захоронения.

Когда позже следователи вернулись на то место, облачённые в защитные костюмы, то обнаружили такую картину: все тела бесследно исчезли, а яма с кровью была пуста.

Обряд, связанный со смертью и похоронами, довольно необычен и всегда строго соблюдался. Человеку, умершему зимой, по предписанию «Авесты» отводят специальное помещение, достаточно просторное и отгороженное от жилых комнат. Труп может находиться там несколько дней или даже месяцев до тех пор, «пока не прилетят птицы, не зацветут растения, не потекут скрытые воды и ветер не высушит землю. Тогда почитатели Ахура-Мазды выставят тело на солнце». В помещении, где находился покойный, должен постоянно гореть огонь — символ верховного божества, но его полагалось отгораживать от умершего виноградной лозой, чтобы демоны не касались огня.

У постели умирающего должны были неотлучно находиться два служителя культа. Один из них читал молитву, обратясь лицом к солнцу, а другой готовил священную жидкость (хаому) или гранатовый сок, который он наливал для умирающего из специального сосуда. При умирающем должна быть собака — символ уничтожения всего «нечистого». Согласно обычаю, если собака съедала кусочек хлеба, положенный на грудь умирающего, родственникам объявляли о смерти их близкого.

Две башни молчания, Йезд, Иран. Для мужчин слева, для женщин справа.

Где бы ни умер парс, там он и остается, пока за ним не явятся нассесалары, с руками, погруженными до плеч в старые мешки. Положив покойника в железный закрытый гроб (один для всех), его относят в дакхму. Если б отнесенный в дакхму даже ожил (что нередко случается), он уж не выйдет более на Божий свет: нассесалары в таком случае убивают его. Кто раз осквернился прикосновением к мертвым телам и побывал в башне, тому возвращаться в мир живых уже невозможно: он осквернил бы все общество. Родные следуют за гробом издали и останавливаются в 90 шагах от башни. Перед погребением церемонию с собакой для верности проводили ещё раз, прямо перед башней.

Затем нассесалары вносят тело внутрь и, вынув его из гроба, кладут на отведенное трупу, смотря по полу или возрасту, место. Всех раздевали догола, одежда сжигалась. Тело закреплялось, чтобы звери или птицы, растерзав труп, не могли унести и разбросать останки в воде, на земле или под деревьями.

Друзьям и родственником навещать башни молчания строго-настрого запрещалось. От зари до зари над этим местом вьются черные тучи откормленных стервятников. Говорят, что эти птицы-санитары расправляются со своей очередной «добычей» в 20-30 минут.

В настоящее время этот обряд запрещен законом Ирана, поэтому представители зороастрийской религии избегают осквернения земли посредством похорон в цементе, что полностью предотвращает соприкосновение с землей.

В Индии башни молчания сохранились до наших дней и ещё в прошлом веке использовались по назначению. Их можно встретить в Мумбаи и Сурате. Самой огромной исполнилось более 250 лет.

Родственники усопшего в башне молчания.

Процесс погребения в башне молчания, Индия.

Философия истории

Смысл и назначение истории

Смысл истории обретается вместе с уверенностью, что происходящие на поверхности социальной действительности процессы не исчерпывают исторической логики. В то же время история не должна выступать в роли старого Рока античности, свидетельствующего о бренности всех человеческих свершений, но не дающего чувства смысла. Основания истории столь же трансцендентны как и основания морали: и та, и другая противостоят очевидностям повседневного опыта, согласно которому сильные побеждают слабых, а неразборчивое в средствах зло — непрактичную добродетель.

Читать еще:  Денежное дерево как за ним ухаживать обрезка

И мораль и история существуют в качестве источника таинственного парадокса: сильным, в самом деле, приходится убеждаться в непрочности своих завоеваний и побед, а порочным циникам — в том, что презираемая ими мораль мстит за себя если не материальным, то духовным банкротством.

История как диалектика возвышения и падения выступает опорой человеческого достоинства потерпевших и данным им обетованием. В этом смысле, жизнь вне Истории — то же, что жизнь вне морали: она лишает человечности и достоинства и сильных мира сего, перестающих стесняться, и «нищих духом», обреченных пресмыкаться без веры и надежды.

Но, по меньшей мере, неразумно пренебрегать уроками прежнего историцизма и по части его отношений с повседневностью, и по части изъянов исторической мстительности. И, конечно, важнейший из уроков историзма касается соотношения предопределения, свободы и ответственности.

Одной из первых проблем историзма является его соотношение с повседневностью. Чтобы история преподносила нам меньше трагических сюрпризов, надо по возможности сокращать разрыв между Большой историей и малой повседневностью.

Нам не дано сделать исторический процесс прозрачным для нашего обыденного сознания. Но все же, чем глубже наша интуиция относительно прав на историю именно потерпевших и униженных, тем меньше вероятность того, что история окажется роком, перечеркивающим достижения преуспевших.

Словом, чтобы снизить вероятность апокалиптической революции, необходима перманентная революция повседневности, постоянно корректирующая поведение сильных по отношению к слабым, вместо того чтобы дожидаться, когда накопленные деформации породят взрыв.

Мы видим, что со времени эсхатологического прозрения, связанного с иудаистской апокалиптикой, оказались противопоставленными друг другу два типа социального бытия: жизнь в повседневности, лишенная больших исторических предчувствий, и жизнь, спроектированная на Историю. Если иметь в виду гетерогенные начала, на которых базируется западная цивилизация, то первый тип можно обозначить как эллинский, второй — как иудаистский.

Соответствующие начала много раз сталкивались в истории Европы, придавая ей напряженно-драматический, прерывистый характер. При этом эллинистический тип бытия в мире основан на здравом смысле, иудаистский — на великом учении. Первый является достоянием индивидуального обыденного сознания, второй — коллективной веры, имеющей к тому же эзотерический характер, адресованный посвященным (с возникновением христианства ).

После драматической интермедии, связанной с полемикой между христианским иррационалистом Тертуллианом и христианами адептами греческого Логоса, в Европе на тысячу лет утвердилась концепция истолковываемой (не противоразумной, но лишь сверхразумной) Божественной воли. Христианство, вышедшее из рук средневековых богословов, получило статус великого папистского учения, которым безраздельно владеет Церковь как институт, дарующий спасение.

В средневековой картине мира христиане выступают в коллективной ипостаси богоспасаемого народа, противопоставленного всем остальным. Церковь, установившая сугубо институциональный путь к Богу, объявила: пути к спасению известны, но только ей — вне Церкви — любое душеспасательное усердие бессмысленно. Таким образом, три важнейших принципа иудаистской апокалиптики — принципы единой коллективной судьбы, коллективной веры и коллективного завета (договора) — оказались воспроизведенными средневековой христианской Европой.

Презумпция общинного бытия тем самым относится не только к традиционалистскому, патриархальному укладу жизни, но обретает характер духовно-религиозного решения. Эллинистические принципы индивидуальной судьбы, здравого смысла и погружения в повседневность оказались существенно потесненными, альтернативными иудаистскими. Иудаизм оказался тем «внутренним Востоком» Европы, который образует особый полюс духовно-экзистенциального притяжения, противоположный западному.

Новое резкое смещение полюсов за счет очередной перегруппировки эллино-иудаистских начал произошло в эпоху Реформации. Принципу единого коллективного пути спасения Лютер противопоставил индивидуальный путь спасения, основанный на непосредственной, внеинституциональной встрече верующего с Богом. Лютер отверг гарантии спасения, связанные, во-первых, с богословскими теоретическими испрашиваниями Божьей воли, во-вторых, с коллективистскими ритуалами церкви.

Волю Господа он объявил в принципе неистолковываемой и непознаваемой и таким образом перед лицом непроницаемой тайны последнего уравнял неграмотного пастуха и всех вместе взятых докторов богословия. Спасение стало индивидуальным делом, причем — в контексте повседневности, ибо всякий иной контекст, связанный с эзотерикой церковных таинств был решительно отвергнут- так Лютер фактически уничтожил церковную общину и на свой лад реставрировал индивидный эллинистический принцип.

М. Вебер показал, что тем самым были заложены основы духа капитализма — индивидуального предпринимательского усердия или «оправдания делами». Здесь уместно добавить, что Лютер заложил и основы западной политической демократии: принцип индивидуальной суверенной воли и примат обыденного здравомыслия над великими учениями.

В самом деле, сравним демократическую практику выборности власти в случае, если воля Истории (в форме познанных законов) является постигаемой и это сакрально-эзотерическое знание принадлежит тому или иному авангарду, и в случае ее протестантской трактовки как в принципе непознаваемой и тем самым обрекающей всех нас на «равенство в незнании».

Ясно, что в последнем случае высшим арбитром выступают рядовые граждане, которые выбирают тех или иных претендентов на власть, среди поневоле равных перед лицом истории, одинаково не ведающих ее воли и финала.

В первом случае ситуация принципиально иная: если, например, среди претендентов на власть оказывается авангард, через великое учение постигший волю самой Истории, то он получает особые, по сравнению не только с остальными претендентами, но и с самими избирателями права. В самом деле, может ли партия, лучше знающая высшие интересы народа, чем сам народ, уступать неразумной воли избирателей, даже если они дружно проголосовали против нее?

Вероятно, ее долг в этом случае состоит в том, чтобы любой ценой заполучить власть и повести народ к ей одной известной великой цели. Таким образом, мы сталкиваемся с двумя типами политической легитимности: демократическим, связанным с волеизъявлением избирателей, и идеократическим, связанным с эзотерикой высшего исторического знания. Не случайно политическая демократия лучше приживается в странах, переживших Реформацию и потому не склонных за обыденной политической волей отыскивать знаки высшей исторической воли.

После Реформации Запад резко усилил свое эллинистическое начало за счет иудаистского. В результате его общественное самосознание базируется на следующих постулатах:

  • народ представляет собой простую сумму автономных индивидов;
  • нет инстанции, олицетворяющей действительность общего коллективного интереса, последний представляет собой простую суммy индивидуальных интересов;
  • общественная жизнь не имеет ничего общего с традиционной метафизикой, противопоставляющей эмпирическим явлениям скрытую историческую сущность: история есть не что иное, как длящаяся повседневность.

Если два первых принципа использовались в старом философском споре между номиналистами и реалистами, то последний — в полемике бихевиоризма с когнитивизмом. Восторжествовавшая после Реформации номиналистическая презумпция Запада положила начало разорванности между его историческим самосознанием и реальной цивилизационной идентичностью.

Дело в том, что базе номиналистического принципа вообще невозможно сформулировать такие относящиеся к коллективному бытию понятия, как «национальный интерес», «национальная идентичность», «национальные цели» и «национальные приоритеты».

Этот феномен превращенного сознания, не отдающего себе отчета в собственных мотивациях, особенно часто встречается в США — стране, не обремененной большой исторической традицией. Представители американской общественно-политической науки, равно как и дипломатии, неустанно подчеркивают, что единственной заботой их страны является соблюдение прав человека во всем мире, а то, что способно поставить под вопрос приоритеты личности, должно быть пересмотрено и в конечном счете отброшено.

Под подозрение ставятся такие «архаичные» сущности, как патриотизм, национальный суверенитет, традиции и, в конечном счете, все культурные ценности, не укладывающиеся в рамки эмпирически трактуемого индивидуального блага. Идеалом недалекого будущего объявляется мир, понимаемый как космополитическое гражданское общество, в котором устойчивым групповым признакам любого типа практически не будет места, и станет господствовать принцип индивидуального самоопределения.

Однако при этом США вовсе не изъявляют стремления к отказу от таких ценностей, как американский национальный интерес, национальная безопасность и проч. Между самосознанием и реальной практикой возникает разрыв, спровоцированный психоаналитической репрессией либерального идеологического сознания, заставляющего прятать от света, загонять в подсознание реальные коллективные цели.

Однако возникают два сакраментальных вопроса:

  1. в самом ли деле западный мир целиком перешел из коллективистской вселенной, основанной на принципах философского «реализма», в индивидуалистическо-номиналистическую вселенную, в которой никаким коллективным сущностям нет места?
  2. готов ли незападный мир покинуть вселенную великих коллективных сущностей — основу групповой идентичности в широком смысле слова, — и какую цену за это предстоит уплатить ему самому и всеми остальному человечеству?

На первый вопрос в значительной мере ответило когнитивистское направление в социальной психологии. В отличие от бихевиористов, видящих в обществе сумму индивидов-атомов, когнитивисты обратили внимание на механизмы идентификации-оппозиции, свойственные нашему сознанию. Наряду с «Я», человеку свойственно говорить и «Мы» — идентифицировать себя с теми или иными группами.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector